История о том, так ли на самом деле плохи и бесчеловечны люди, кажущиеся плохими и бесчеловечными, рассказанная на примере одной неблагополучной семьи.
Бабушка Саша умерла от проблем с сердцем, когда мне было 17 лет. После её смерти тётка и дед остались в доме вдвоём. Надо ли говорить, что при тёткином уровне ненависти к мужскому полу они не мирили.
Вооруженные эскорты размахивали пешком вокруг бронированного грузовика, чтобы сформировать периметр. Рядом с транспортным средством никто не был допущен. Двери распахнулись, и ящики быстро пронеслись по незаметному входу в середине квартала. Алмазный округ был флеш.
В кармане пиджака он носил банку спрей для женщин. Камера безопасности зафиксировала его движения: полиция позже посмотрела видеозапись, но охранник привык к частым визитам итальянцев и не обратил на это внимания. Нотарбартоло отступил от сейфовых ящиков и вытащил аэрозольную баллончик.
Дедушка и тётка дрались. Она хлестала дедушку тряпкой, норовя попасть по лицу. Он отбивался от тётки тапками – а тапки у моего дедушки были большие, сорок четвёртого размера!
Когда происходила ссора, обычно тихая тётка кричала: «Будь ты проклят!!! Старый козёл!!!». Дед отвечал: «Пропади ты пропадом!!!». Всё это я знаю оттуда, что однажды подобная ссора случилась при мне. В тот выходной день мы приехали «навестить» дедушку. И хотя они жили в одном и том же доме, тётку мы не «навещали». Всё наше семейство она на дух не переносила. Как только в дверном проёме показывались мы – я, мама или отец, она с треском захлопывала кухонную дверь, если бывала на кухне, и до нашего исчезновения не выходила оттуда. Если мы заставали её в зале или в прихожей – тётка мчалась со всех ног, спеша скрыться от нас в свою комнату, за колыхающуюся бахрому штор, и оттуда сердито сопела и намеренно громко кашляла, аки туберкулёзный больной.
Убежище наполнилось запахом волос женщины. Это был простой, но эффективный взлом: масляная пленка временно изолировала датчик от колебаний температуры в помещении, и сигнал тревоги погас, только если он почувствовал как тепло, так и движение. Тем не менее, было сложно догадаться, как долго будет работать трюк. Как только Монстр находился в хранилище, ему пришлось установить обход датчика, прежде чем его тело нагрело пленку. У него может быть пять минут - у него может быть меньше.
Путь команды Нотарбартоло взял, чтобы войти в Алмазный центр. Венера Уильямс с визгом ударила по мячу крокодилом, подавляя своего легочного словацкого оппонента. Это была субботняя ночь, и Уильямс доминировал в полуфинале Алмазных Игр, событие, которое раздирало доминирующее положение Антверпена в мире драгоценных камней.
В день той самой ссоры случилось, в общем-то, не беспрецедентное происшествие. Деду в очередной раз показалось, что тётка украла у него варёную курицу, чьи замороженные тушки на всю неделю для дедушки передавала мама. Тётке же по временам чудилось, что дедушка берёт из кастрюли её борщ. Так что по количеству начатых драк за еду инициатива распределялась приблизительно поровну.
Вдоль города Алмазный округ был пуст. Он подошел к тротуару, и Монстр, Гений, Король Ключей и Скоростная вышел из-под сумки с большими вещевыми мешками. Король Ключей взял замок на расшатанное офисное здание, и они исчезли через дверь. Было немного за полночь. Гений вывел их из задней части здания в частный сад, который упирался в спину Алмазного центра. Это было одно из немногих мест в округе, которое не было под наблюдением. Используя лестницу, которую он ранее скрывал, Гений поднялся на небольшую террасу на втором этаже.
Инфракрасный детектор с тепловым зондированием контролировал террасу, но он медленно приближался к нему из-за большого самодельного полиэфирного экрана. Низкая теплопроводность полиэфира блокировала его теплоту тела от достижения датчика. Он размещал экран непосредственно перед детектором, не давая ему ничего ощутить.
По завершении ссоры мой дедушка вёл разговор с мамой, и там посетовал: «Надо было ещё тогда убить. Сразу же. Ещё тогда… Не было бы. Тогда б – ничего б этого не было бы…».
После этой фразы я терялась в догадках, и вечером спросила у мамы: когда это – тогда? Когда надо было убить тётку? Мама, как обычно, скривила лицо до совершенно непонятного выражения, и, путаясь в показаниях, объяснила. Когда-то тётка ударилась об угол стола головой. Ей было четыре года. У неё сильно шла кровь, и дедушка, как хороший отец, немедленно оттранспортировал тётку к врачу (тогда у моего дедушки была на ходу машина). Наверное, он как раз и имел ввиду именно этот случай.
Один за другим воры забрались через окно, опустились на лестничную клетку и спустились в затемненную прихожую. камеры безопасности с черными полиэтиленовыми пакетами и перелистывали огни. Перед ними стояла дверь хранилища. Здание было тихо - никаких тревог не было вызвано.
Полиция никогда не определяла, как люди вошли в здание. Гениус вытащил из своей сумки набивку из жесткого алюминия и приложил к одной стороне тяжелую двухстороннюю ленту. Он засунул его на две пластины, которые регулировали магнитное поле с правой стороны двери хранилища и отвинчивали их болты. Пластины были все еще бок о бок и активны - магнитное поле никогда не колебалось, но они больше не контролировали дверь.
Я внимательно выслушала мамин рассказ про тёткин удар головой. Это многое объясняло. Но никого не оправдывало.
Хотелось моему дедушке того или нет, но неубитая вовремя тётка продолжала жить. Дедушкиных тапочек теперь было против неё недостаточно – поди ж ты, не таракан.
Однажды моя тётка вооружилась сковородой. Сковорода у неё была тяжёлая – наверно, чугунная. После ссоры у дедушки остались ссадины и синяки. Мама повезла его к доктору на медицинское освидетельствование, против которого дедушка возражал, говоря: «Я ей всыплю!..». Под «ей» подразумевалась, конечно же, тётка. Она и сама давным-давно ходила в синяках после дедовых тапок, но в травмпункты не обращалась.
Примерно через 30 часов власти будут восхищаться изобретательностью. Затем король ключей разыграл догадки. В видеороликах Нотарбартоло охранник обычно посещал подсобное помещение непосредственно перед открытием хранилища. Когда воры обыскали комнату, они обнаружили серьезную ошибку в безопасности: оригинальный ключ хранилища висел внутри.
Король ключей схватил оригинал. Не было никакого смысла позволять безопасным производителям знать, что их драгоценный ключ можно скопировать, и полиция до сих пор не знает, что был сделан дубликат. Через мгновение Гений кивнул. Монстр выключил свет - они не хотели запускать детектор света в хранилище, когда дверь открывалась. В темноте король ключей повернул ключ и развернул четырехручную ручку.
А вот дедушке досталось весомо – в травмпункте посоветовали обратиться в суд. Мама попробовала последовать поданному совету, но суд оправдал тётку за недостаточностью улик.
Дедушкины синяки от чугунной сковороды проходили медленно, но проходили, а новых – не появлялось. Тётка перепугалась суда, поэтому за посуду уже не бралась. Она ограничила себя тем, что выносила на улицу и сжигала его подушки и старые тряпки, надеясь тем самым сглазить. Дедушка при столкновении старался плюнуть ей вслед.
Болты, которые запирали дверь втянута, и она сильно распахнулась. Это была его работа, чтобы оставаться на связи с Нотарбартоло, но в хранилище не было приема сотового телефона. Наверху он получил сигнал и набрал своего старого друга. «Мы входим», - сказал он и повесил трубку.
Нотарбартоло вернул телефон на приборную панель. Он сидел в «Пежо» и мог видеть фронт Алмазного центра на полтора квартала. Он сделал глоток холодного кофе и стал ждать. В прихожей король Кисов ловко взял замок на металлической решетке. Он перемешивался назад, когда Монстр подпирал решетку с двумя банками с краской, которые он нашел в кладовой. Как и вся команда, Монстр носил пластиковые перчатки - полиция не нашла отпечатков на баночках. Теперь ему нужно было отключить оставшиеся системы.
Долгая и мучительная борьба за жизнь на ограниченной территории продолжалась шесть лет. Шесть долгих, мучительных лет мама не могла собраться с силами, чтобы перевезти стареющего с каждым днём дедушку в дом к себе, и продолжала ездить к нему раз в неделю, «проведывая». Она забирала его вещи в стирку и привозила отглаженные – баул за баулом, мешок за мешком, сумка за сумкой сменяли друг друга, как и в былые времена моего дошкольного детства… Только теперь паковали не детские, а стариковские вещи.
Монстр ориентировался в темноте у входа в хранилище. Единственным звуком было постоянное дыхание других за ним. Его тело уже проецировало тепло в хранилище - спрей для волос на инфракрасном датчике не будет продолжаться. Каждую секунду он должен был поднять температуру окружающей среды. Ему нужно было двигаться быстро, но сохранить сердечный ритм на низком уровне.
Когда он практиковал на складе, он шагнул ровно на 11 шагов в середину комнаты, потянулся к потолку и оттолкнул панель. Он почувствовал основные входящие и исходящие провода системы безопасности. Автоматический электрический импульс постоянно попадает в комнату и возвращается по этим проводам. Если какой-либо из датчиков был отключен, цепь разобьется. Когда пульс выстрелил в комнату, он ожидал ответа. Если он не получил один, он активировал будильник.
Второй пакет, также еженедельно собираемый моей мамой, доверху заполнялся продуктами – и каждый раз раскритиковывался моим дедушкой, которому не нравилось всё: гречневая крупа, отсутствие гречневой крупы, батон вместо хлеба, хлеб вместо батона, неподходящая новая кастрюлька для каши или отсутствие незаказанной манки…
Все эти шесть лет мама «несла свой крест» – привычную ей вахту по дистанционному уходу за дедушкой. Комната для него в нашей квартире простаивала, пуста и готова. Занимать её не покушалась даже я, хотя я сто лет уже мечтала о своей собственной комнате… Сколько себя помню, я всегда наоборот уговаривала забрать моего любимого дедушку поскорее из этого ада. А то тётка его убьёт, с ужасом думалось мне. Но мама всё медлила, и так и не забирала старика… Он не доставил бы нам хлопот – без тётки, как без главной на то причины, он никогда не становился таким сердитым. Но он и сам не хотел к нам переезжать, и упирался как мог.
Приложив руки к его голове, Монстр использовал инструмент для снятия пластикового покрытия с проводов. Один промах мог прорезать, мгновенно нарушить схему и отключить будильник. Полиция позже обнаружила бы разделенные провода в потолке и догадалась, что воры рассматривали их резку, только чтобы потерять нервы. Но Нотабартоло говорит, что Монстр точно знал, что он делает. Как только медные провода были выставлены, он обрезал новую, предварительно обработанную часть провода между входящим и исходящим кабелями.
Этот мост перенаправил входящий электрический импульс на исходящий провод, прежде чем сигнал достигнет датчиков. Больше не имело значения, что произошло дальше по линии. Датчики были вне петли. Теперь другим было безопасно войти. Король Ключей выгрузил самодельную ручную коленчатую дрель и установил ее тонким валом металла. Он засунул вал в один из замков и продержался около трех минут, пока замок не сломался, открыв коробку.
Так могло длиться и длиться, пока среди ночи нам не позвонила встревоженная тётка, чего она не делала никогда.
Оказалось, что дедушка умер.
«От остановки сердца» – вот как сказали врачи.
Дедушку тётка кинулась искать, когда он вечером не вернулся из сада. Там она его и нашла. Страшно перепугалась. И сразу же позвонила нам.
Ребята по очереди вытаскивали содержимое. Поскольку они запомнили расположение хранилища в реплике, они работали в темноте, включив свои фонарики только в течение нескольких секунд - достаточно, чтобы расположить сверло над следующей коробкой. Но в этих приглушенных вспышках они могли заглянуть в свои вещевые мешки, переполненные золотыми слитками, миллионы в израильских, швейцарских, американских, европейских и британских валютах, а также кожаные сумки, в которых находилась материнская лодка: бриллианты и бриллианты.
Они сопротивлялись желанию изучить их выбор; у них не хватило времени. В темном хранилище пронизывал головокружение, но они должны были остановиться. Скоро улицы наполнились бы людьми, и им нужно было перенести свои сумки в машину Нотарбартоло. Скоростная передала ему сообщение.
Я думала, с её отношением к нам с дедушкой тётка откажется ехать на похороны. Но моя мама пригласила её, и она почему-то поехала.
Из приехавших попрощаться дальних родственников дедушку любили и потому плакали все. Мама рыдала почти не переставая все эти три дня. К концу этого срока я и сама чуть было не падала в обморок, обессилев от острейшей, не проходящей ни на секунду душевной боли и слёз, но чем могла поддерживала маму, понимая, что ей из-за её душевной слабости сейчас куда тяжелее, чем мне.
Команде потребовалось почти час, чтобы вытащить сумки вверх по лестнице, пройти мимо инфракрасного датчика, опустить добычу по лестнице и собраться в коридоре ветхого офисного здания. Нотарбартоло простоял на обочине, пока разговаривал по телефону со Спиди. Приехал и ушел автобус, а затем улица была пуста.
В предрассветном полусвете четверо мужчин выбежали из здания. Они захлопнули сумки в машине, хлопнули дверями и направились пешком к квартире Новарбартоло. Он поставил машину в движение и медленно отстранился. Через полчаса их обняли в сумке в квартире. Монстр расстегнул один и вытащил кожаную сумку.
На похоронах выглядел расстроенным даже мой папа. Приглашённая тётка ходила букой, не выражала никаких признаков особого горя, преимущественно молчала и сторонилась всех.
После того, как дедушку опустили в могилу, меня оставили с ней – ждать чего-то в машине. Я уже не так сильно опасалась её, как в раннем детстве, знала, что если она попробует мне что-нибудь сделать со злости - то я дам отпор, и потому сидела спокойно.
Он открыл сумку и посмотрел вверх, сбитый с толку. Волна тревоги охватила комнату. Они расстегнули все остальные вещевые мешки и нарезали пробирки. Чаще всего в них ничего не было. Бриллианты должны были быть там. «Мы были созданы», - сказал Нотарбартоло.
Нотарбартоло вошел в горячий душ, а другие приготовили салми-бутерброды на кухне. Ему нужна была какая-то ясность - усталость его взвешивала. В течение недель, предшествовавших грабежу, он видел многие из рядов в кабинетах диамантеров, и они всегда были заполнены инвентарем.
Нотарбартоло размышлял о своих взаимоотношениях с торговцем алмазами, и в его голове мелькнула мысль: Возможно, дилер не работал один. Если бы он опрокинул группу своих товарищей-купцов, они могли бы вытащить свой инвентарь из хранилища до Каждый из них мог утверждать, что их драгоценные камни были украдены и собирали страховку, в то время как тайно держали свои камни. У большинства из них были сейфы в их кабинетах - они могли просто хранить запас. Нотарбартоло понял, что хищник, который он потратил так много времени, фактически были частью сложной страховой аферы.
Я поглядывала в разные она и старалась высмотреть родню среди толпы вокруг других похоронных процессий. Устав от этого бессмысленного занятия (машина была припаркована далеко от места действия), я наконец бросила беглый взгляд на тётку и внезапно увидела, что она плачет. Такого я от неё, признаться, не ожидала. Я-то думала, она ненавидела дедушку. Я-то боялась, она будет плясать и прыгать от радости – с её неустойчивым темпераментом с неё сталось бы!.. А тут – слёзы… Причём, кажется, даже искренние!
На полчаса раньше он был королем. Это было 6 часов в воскресенье вечером. Нотарбартоло поселился в 10-часовом возвращении в Турин. Мешок для мусора, заполненный уличными доказательствами, сидел на заднем сиденье. Нотарбартоло планировал остановиться во Франции и сжечь его, не оставляя следов преступление. Но у Скорейта были проблемы. Лицо у него было пепельное, и его глаза безумно метались по автомобилям вокруг них. Наконец, спустя всего 20 минут на дороге, он щелкнул.
«Я не могу сделать диск», - сказал он. Нотарбартоло велел ему успокоиться. Он бросил его на вокзале в Брюсселе, если бы это было то, что он хотел. На самом деле было бы лучше совершить поездку, если бы его друг не сбил с ума. «Мы не можем взять мусор в Брюссель», - пробормотал Скорост. Город ползал с полицейскими - возможно, они будут искать их. Им нужно было немедленно бросить мешок.
Тётка плакала тихо, как никогда – не пытаясь рыдать в голос и истерить, как это с ней случалось при бабушке. Я за весь этот день наплакалась уже так, что утирать со щёк стало нечего. Поэтому я опять повернула голову и решилась заглянуть тётке в глаза.
Оказалось, что радужка её серо-голубых глаз посветлела до блёкло-небесной. Ещё в детстве своём я узнала: когда тётка была в гневе, её глаза обыкновенно совсем серели. Значит, она не злилась. Значит, её всё-таки "пробрало", и переживания были искренними. Увидев и поняв это, едва ли не впервые за долгие годы я прониклась сочувствием к тётке.
Убирайся сюда, - резко сказал он с пассажирского сиденья. Это нелепое время, чтобы иметь панику, - пробормотал Нотарбартолло. «Просто убирайся», - огрызнулся его друг. Нотарбартоло вышел на улицу и осмотрел темное окружение. «Там грязная дорога», - сказала Скорей, вглядываясь в лес. «Это будет прекрасно».
У 59-летнего бельгийского бакалейщика в отставке было двое - он назвал их Микки и Минни, и ему понравилось сбрасывать их в лесу. Как правило, кролик приходил на другой конец. Это было примерно в пяти минутах езды от его дома, и если вы проигнорировали звук машин, мчащихся мимо со скоростью 80 миль в час, это было довольно 12 акров деревьев с булькающим потоком. В них было много дыр с кроликами.
«Ты как?» – тихо, шёпотом, спросила у неё я.
«Тяжело», – помолчав, таким же сдавленным шёпотом ответила мне тётка.
В этот поразивший меня момент мне стало ясно одно: как бы гадок и плох ни был любой человек, сколько бы ненависти он ни лил на окружающих – в глубине души он всё равно остаётся живым, чувствующим и настоящим. Просто у многих людей, как вот например у моей тётки, человечность закопана так глубоко, что её, если даже взяться – и за десятилетие, наверное, не откопаешь… И лишь только случай, подобный этому – какой-нибудь запредельный по накалу эмоций случай – способен бывает высветить истинную, глубинную суть каждого – уверяю вас, абсолютно каждого! – человека. Только у некоторых людей над этой сутью нарастают такие тонны всяческой грязи, что и не разглядишь её из-под них…
Это было в 1913 году. Одиннадцатилетняя девочка, пансионерка Московской Ржевской гимназии приставала к своему дядюшке с просьбой показать, что у него написано на медальоне, который тот всегда носил с собой на груди. Дядюшка снял медальон и протянул девочке. Девочка открыла крышку, а там ничего не написано. Кроме 5 нотных линеек и четырех нот: соль-диез – си – фа-диез – ми. Девочка помедлила мгновенье, а затем весело закричала: – Дядюшка. я знаю, что здесь написано. Ноты на медальоне означают: ” Я люблю Вас.”И вот здесь возникает вопрос. Вы представляете себе, как учили эту девочку, если она, увидав четыре ноты, пропела их про себя, а пропев, узнала начало ариозо Ленского из оперы Чайковского “Евгений Онегин”. Оказалось, что этот медальон – столь оригинальное признание в любви, когда-то получен девочкиным дядюшкой в подарок от своей невесты перед их свадьбой. Но вы подумайте, ведь девочке только 11 лет! Каким же образом ее успели так научить. И не в специальной музыкальной школе и не в музыкальном колледже, а в нормальной русской гимназии, да еще в начальных классах. Вопрос: как учили эту девочку? – я уже задал, теперь задам еще один вопрос, ответ на который выходит за рамки рассуждений об уровне образования только, а касается вопросов генофонда. Как нужно научить мальчика, чтобы он когда-нибудь подошел к такой девочке и заговорил с ней, заинтересовал ее как достойный собеседник, как личность, а со временем завоевал ее сердце? Обучив девочку на таком уровне, ей как бы сделали прививку от бездуховности, от того потока примитивного однообразия, которое я условно называю “дискотечностью”. К этой девочке лишь бы какой мальчик не подойдет. Но если даже подойдет, то вряд ли найдет взаимопонимание… Таким образом, речь идет об уровне контакта, уровне духовного, культурного соответствия. Следовательно, обучая девочку искусству, музыке, поэзии, уже в младших классах русской гимназии воспитывая (или,лучше сказать формируя) духовную потребность, думали о генофонде, об интеллектуальном обществе будущего. Но существовал ли в русском обществе мальчик – достойный партнер нашей маленькой гимназистки? Конечно, да! Вы не задумывались. почему все офицеры царской армии учились играть на рояле? Так ли это необходимо для боевой подготовки? Для боевой, быть может, и нет, а вот для генофонда – конечно же, да!!! Вдумайтесь, что это за образ – офицер, играющий на рояле? Да это же – символ мужской гармонии – сочетание офицерства и музыки. С одной стороны, офицер – защитник, воин, а с другой – тонкий интерпретатор музыки Чайковского и Шопена… Высокое качество гуманитарного образования в России, начиная с 20-х годов XIX века и до начала 20-х годов века XX, породило невероятную потребность в культуре и подготовило культурный взрыв, подобно которому, думаю, история человечества до сих пор еще не знала… М. Казиник “Тайны гениев”